Украина-реалии New

[Влад Бевх]

Elena Zyateva
·

в понедельник я уехала из Киева.
оказалось, из города, из которого несколько месяцев не можешь решиться уехать, можно уехать довольно быстро. война вообще удивительно хорошо умеет превращать трагедию в логистику: собаки, кот, документы, трусы, зарядки. всё, что не поместилось, видимо, остаётся в прошлой жизни. поехали.
мы воспользовались тремя днями какого-то условного перемирия для Киева. тоже прекрасная формулировка. раньше перемирием пользовались, чтобы договориться о мире. мы — чтобы вывезти собак и трусы.
за нами приехал наш друг Іван из Франковска. я неоднократно показывала здесь его работы по резьбе. Вове удалось без проблем перевестись. мы очень быстро собрались.
я собирала вещи и плакала. потом злилась. потом снова собирала и плакала. потому что у меня ведь есть дом. в этом и заключается какая-то особенно изощрённая часть происходящего.
дом никуда не делся. его не разбомбили. у меня не отобрали ключи. там стены, мебель, чашки, книги, мои вещи. я могу открыть дверь. просто жить там стало страшнее, чем уехать из него.
и я пока вообще не знаю, как называется чувство, когда дом у тебя есть и одновременно его у тебя больше нет. его никто не отобрал юридически. его понемногу забирают русские — ракетами, шахедами, дымом, ночами на паркинге, двумя часами сна и необходимостью знать по звуку, что именно сейчас летит тебя убивать.
а параллельно собственное государство периодически подбрасывает очередную коррупционную историю, после которой особенно приятно складывать свою жизнь в сумки.
как раз в эти дни страна слушает очередные плёнки. прокуроры, миллионы, колл-центры, любовницы, Porsche, Loro Piana, Miu Miu. и мне на секунду становится как-то неловко за себя. потому что у меня тоже есть красивый Porsche. и Loro Piana есть.
потом думаю: а какого, собственно, хуя. бренды не виноваты. хорошие бренды, определённо. проблема вообще никогда не была в кашемире.
просто есть что-то особенно мерзкое в том, что одни люди во время войны обсуждают, какие признаки роскоши теперь лучше спрятать, а другие в это же время решают, какие вещи успеют увезти из собственного дома.
у меня много злости. на русских. на своих. на людей, которые даже войну за существование страны каким-то чудом умудряются превратить в бизнес-модель.
ещё есть боль, тревога за всех, кто остаётся, и совершенно идиотское чувство вины оттого, что у меня получилось уехать. как будто мне досталось место в спасательной шлюпке. хотя никакой шлюпки нет. просто другая точка на карте Украины.
вечером перед отъездом почти всё уже было собрано. я зашла в ванную и почему-то остановилась возле раковины.
там было пусто. не было моих кремов, сывороток, эмульсий, всех этих банок. ещё вчера они стояли там — вся эта довольно дорогостоящая доказательная база того, что здесь живёт женщина, которая почему-то продолжает рассчитывать на будущее своей кожи.
а теперь — пустая раковина.
я смотрела на неё и думала: как же это, блядь, грустно. вот здесь вчера была жизнь. какая-никакая. последнее время, если честно, довольно хуёвая. но была. а теперь кремов нет. получается, жизни тоже нет?
я стояла и рыдала над пустой раковиной. человек вообще довольно быстро выясняет масштаб собственной духовности. моей для экзистенциального кризиса понадобились кремы.
но пространство — предательская штука. убираешь из него несколько вещей, и оно мгновенно начинает выглядеть так, будто тебя здесь никогда не было. и тут мне стало совсем не смешно.
потому что мои кремы лежат в сумке. я поставлю их возле другой раковины. а как выглядит раковина человека, который погиб? что происходит с чашкой того, кого ждут из плена? с его зубной щёткой, курткой в прихожей, тапочками, стороной кровати, зарядкой возле дивана?
как долго пространство продолжает хранить форму человека, которого в нём больше нет? и куда потом девать эту пустоту?
я не знаю. я всего лишь уезжала. и мне уже было невыносимо.
последний день в Киеве был совершенно дурацкий. мы с мамой поехали поесть в Le Silpo. я очень люблю это место: кухню, персонал и возможность в случае чего быстро выйти на паркинг. война заметно изменила мои представления о хорошем ресторанном сервисе.
потом я зашла в Kameron и купила классные джинсы и худи. за витриной блестел Bulgari.
и я подумала, насколько человеческая жизнь всё-таки лишена хорошей драматургии. люди дохнут мучительно, быстро и как-то совершенно неталантливо. а Bulgari блестит.
никакого особенного диссонанса у меня уже нет. секунд десять внутреннего монолога — и я вспоминаю, что у меня самой есть Bulgari. на этом мой нравственный кризис несколько теряет убедительность.
и вообще наличие Bulgari совершенно не означает, что через пять минут тебя не будут сошкребать с асфальта в этом самом Bulgari. кажется, за эти годы я окончательно поняла: роскошь не является противоположностью смерти. они прекрасно помещаются в одном кадре.
за вечер до этого мне читал Вадим Набоков Крила Костенко , да, тот самый из «Деревни дураков», маяк по которому многим будет легко понять и вспомнить, и я решила не искать в этом символизма. его и без того дохуя.
перед отъездом я почему-то подумала про пуф на паркинге. тот самый огромный пуф, который я туда купила, когда окончательно стало понятно, что это не чрезвычайная ситуация на одну ночь, а ещё одно помещение нашей квартиры.
на нём я сидела, лежала, писала тексты, читала новости. рядом устраивались собаки. вокруг ходили люди в пижамах, с кофе, детьми, переносками и пледами. мы здоровались, обсуждали прилёты и довольно буднично определяли по звуку, что именно сейчас летит.
человек вообще удивительно быстро обживает пиздец.
сначала ты спускаешься на паркинг с телефоном и документами, потому что страшно. потом приносишь воду, зарядку, плед, собак. а потом покупаешь туда огромный пуф — и всё, у тебя ещё одна комната. только вместо окна бетон, вместо нормального воздуха пыль и выхлопы, а необходимость в этой комнате систематически объясняет россия.
и перед отъездом я вдруг подумала: пуф мне больше не нужен.
нормальный человек на этом месте, наверное, должен почувствовать облегчение. а мне стало ужасно грустно. потому что паркинг, который я ненавидела, тоже оказался частью дома. очень хуёвой его частью, но нашей. там были знакомые лица, наши клетки, собаки, мой пуф. люди, которых я научилась узнавать ночью по походке и силуэту. там я почему-то тоже знала, где моё место.
и я не хотела, чтобы оно становилось мне не нужно таким способом.
перед отъездом я обнималась с Полиной. она сказала: «я буду очень скучать». я сказала: «я тоже». она сжала меня крепче, я её тоже, и я услышала, как она с придыханием шмыгает носом и очень старается не расплакаться.
я не старалась.
вообще последнее время я всё время хочу плакать. я пока не разобралась, что это: вымученность, усталость, какой-то наконец случившийся срыв, резкая отмена лекарств или организм просто перестал поддерживать мою версию событий, в которой я нормально справляюсь.
самое странное — после отъезда я хочу плакать ещё больше, чем в Киеве.
я не отключила ни одного киевского телеграм-канала. не выключила уведомления о тревогах. я всё смотрю. и теперь стою на парковке другого, пока относительно более тихого города и смотрю онлайн, как убивают Киев.
рядом люди идут к машинам, разговаривают, несут пакеты, смеются, курят. и иногда меня почти физически ранит их спокойствие.
я знаю, что я не права. эти люди не обязаны каждую секунду чувствовать то, что чувствую я. здесь тоже война. сюда тоже прилетало. у этих людей тоже есть свои мёртвые, свои военные, свои страхи и свои ночи. я всё это понимаю. но боль вообще довольно плохо образована и редко интересуется аргументами.
зато здесь я внезапно снова начала рассматривать людей. ногти, футболки, обувь, цвет волос, даже оттенок волос.
в Киеве я последнее время почти перестала это видеть.
в Киеве все для меня были красивые.
я только сейчас это поняла. вообще все. потому что я смотрела не на лица. я смотрела на живых.
женщина с кофе, мужчина с собакой, девочка в белой футболке, курьер, мама возле магазина. я смотрела на них как на смертников. не потому, что они обязательно умрут, а потому, что любой человек рядом стал чудовищно конечным. ты знаешь, что через пять минут он может оказаться фотографией в телеграме.
и какая тогда, блядь, разница, хорошие у него ногти или плохие, удачная стрижка или нет, сколько ему лет и есть ли морщины.
человек живой. это уже очень красиво.
а здесь я вдруг могу посмотреть на женщину и подумать, что у неё странный маникюр. или рассмотреть оттенок её волос. и меня это почему-то потрясает. потому что, значит, где-то очень глубоко мой мозг решил, что у этой женщины, возможно, есть завтра.
можно позволить себе рассмотреть ногти.
мне больно за Киев. за Одессу, Сумы, Харьков, Херсон, Запорожье, Днепр, Кривой Рог. и я не хочу, чтобы вместо них летело во Львов, Ровно или Франковск. такая справедливость мне нахуй не нужна.
я хочу, чтобы не летело никуда.
я хочу, чтобы приехала мама, брат и старенький ретривер Мартин. мама всё ещё спит в холодном общем коридоре и всё делает перебежками.
а я сплю в кровати.
и мне почему-то стыдно спать, когда мама спит в коридоре. стыдно, что мои собаки перестали бояться, пока чужие собаки всё ещё дрожат в ванных и на паркингах. стыдно за тишину.
это совершенно бессмысленный стыд. если я сегодня не посплю, маме от этого не станет безопаснее. если мои собаки будут несчастными, ни одна ракета не развернётся.
но психика вообще хуёвый математик.
поэтому я теперь практически каждому человеку, с которым разговариваю, предлагаю приехать ко мне и отоспаться. пока здесь можно.
удивительная эволюция украинского гостеприимства. раньше людям предлагали кофе, вино и гостевую комнату. теперь я предлагаю несколько часов сна без необходимости среди ночи определять по звуку, что именно летит.
при этом я совершенно не думаю, что куда-то спаслась. я слишком давно живу в Украине, чтобы всерьёз употреблять слово «безопасность». если здесь станет так же — я даже не знаю, куда дальше. за границу — не хочу.
я вообще последние четыре с половиной года преимущественно делаю то, чего не хочу.
я специально не прощалась с Киевом. не смотрела на него торжественно из окна машины, не пыталась запомнить последний перекрёсток, дерево или дом. мне казалось, если попрощаюсь, это будет означать, что я допускаю вариант не вернуться.
а я его не допускаю.
может, это глупость. у меня сейчас вообще довольно много глупостей, которые помогают функционировать.
зато собаки счастливые.
и это, наверное, самое убедительное доказательство того, насколько всё было плохо.
я не помню, когда последний раз видела их такими. они прыгают, носятся по двору, едят, улыбаются своими совершенно собачьими ртами, валяются и спят.
господи, как они спят.
просто легли и спят. не вскидывают головы, не прислушиваются, не смотрят после каждого громкого звука на меня с той чудовищной уверенностью, которая последние месяцы убивала меня: мама здесь, значит, мама сейчас что-нибудь сделает.
потому что мои собаки почему-то были уверены, что я должна уметь прекратить войну.
а я не умею.
здесь от меня этого наконец не требуется. они просто снова стали собаками.
и вот это оказалось очень больно. потому что только теперь я поняла, насколько они были несчастными.
к долгому несчастью вообще быстро привыкаешь. через какое-то время перестаёшь называть его несчастьем. говоришь: она стала тревожной, эта хуже ест, эта плохо спит, эта всё время ходит за мной, эта боится громких звуков.
а потом увозишь их в более тихое место — и через несколько дней тебе возвращают твоих собак.
и выясняется, что никакого нового характера не было.
была война.
у меня нет детей, поэтому я никогда не скажу родителям, что понимаю, каково им. не понимаю.
но теперь могу хотя бы представить один очень маленький момент: ты увозишь ребёнка туда, где какое-то время не нужно просыпаться от взрывов, и через несколько дней замечаешь, что он лучше ест, крепче спит, громче смеётся, занимается какой-нибудь совершенно бессмысленной детской ерундой.
и сначала ты счастлив.
а потом тебя прошибает: господи, так вот каким он был. до того, как мы привыкли к тому, каким его сделала война.
вечером я выхожу во двор курить. собаки носятся рядом. Вова здесь. кот здесь. мои вещи здесь. мои кремы уже стоят возле другой раковины.
всё получилось.
вот только я почему-то не чувствую, что мы переехали.
мне кажется, я просто вынесла себя из-под обстрелов вместе с собаками, котом и трусами.
как ещё одну вещь, которую жалко было оставлять.
теперь эту вещь надо где-то поставить и посмотреть, работает ли она вообще.
пока работает странно.
курит. плачет. читает киевские телеграм-каналы. проверяет тревоги. предлагает всем приехать поспать. иногда рассматривает чужие ногти — видимо, это уже прогресс.
наверное, сейчас я должна чувствовать облегчение. благодарность. спасение.
я благодарна.
просто выяснилось, что тело можно эвакуировать значительно быстрее, чем жизнь.
собаки этого, к счастью, не знают.
они прыгают, едят и спят.
они уже приехали.
а я, кажется, ещё нет.