Пикуль

[Александр Перижняк]

Командование флота долго не знало что же делать с адмиралом Реценштейном .
Уход его крейсеров спутал все карты как союзникам так и англичанам .
Союзники не хотели преследовать британцев . Опасаясь сильной авианосной группы .
Хотя разведка доносила что в Австралии нет крупных авианосных кораблей противника.
Только " банановозы" эскортные авианосцы с одним винтом и 10 самолетами на палубе.

Русские тоже не могли преследовать британцев..
А хорошо говорит Реценштейн бросил бы " Рюрика" черт его возьми .и ?! Немцы что то не горели желанием добивать англичан ..

Лютьенс увел эскадру сначала куда то во французский Индокитай а потом в Циндао.
И где их были их подводные лодки?! Где спрашивается?! В Атлантике сколько они на грунт пустили ?! В индийском океане?!
А кто "Бисмарка" спас?!
Кто то из штабных ему резонно возразил что командир линкора " Александр 2" не дожидаясь подхода крейсеров бросился нм англичан ..
Вся эта полемика проходила под обмен письмами и переговоры по рации ..

Вторая часть рапорта Реценштейна, секретная,касалась собственно того что союзники использовали императорский флот как мальчиков для битья..
Стараясь беречь свои корабли.
Японцы были больше заинтересованы в скорейшей оккупации Австралии.

ходили даже слухи что американцы вели секретные переговоры по разделу Австралии как богатой военной добычи .

Колчак даже грозился сам прибыть на дальний восток и .
А что собственно и?
Итоги боя были таковы что англичане ушли в свою базу с повреждёнными кораблями на ремонт которых нужно было около четырех месяцев.
Нужны были корабли для охраны конвоев идущих через Атлантику .
И для сопровождения судов которые эвакуировали британцев из Индии..
В самой Индии усиливалось сопротивление британской оккупации.
Рюрик с большим трудом дотащили до Камрани где он стал на ремонт .
Там же стояли ожидая своей участи " Дюге Труэн" и " Юбари" .
Французская эскадра

[Александр Перижняк]

Про подводные лодки Реценштейнк также возразили что кроме немцев , разработавших тактику массового применения субмарин и надводных кораблей никто их так не использовал .

Кроме немецких подлодок в бою в южно китайском море были и японские субмарины:
Ро -55 Ро-57 и Ро-58 .
Которые на ход боя влияли мало.
Интересно что французский флот имевший на вооружении большие подводные лодки с орудиями калибра 200 мм и даже самолётами их так и не использовал.

[Александр Перижняк]

Что было до похода
Начало ,что было до похода

Зато второй матрос старался за двоих. Огромного роста, он возвышался над мичманом, как линейный корабль над буксиром. Руки держал что твой бог — на каждой висела девушка из дома терпимости: камелии низшего сорта, которых полицейские презрительно прозвали «ночными крысами». Третья молитвенно сложила руки, повторяя как заклинание:

— О, Миша!

Но «О Миша» не переставал махать руками, точно Дон-Кихотова мельница.

«И я как Дон-Кихот, мать его… Ламанский! Может, он и не матрос вовсе. Мало ли тут всякой неясной швали».

Миллионка — квартал между Семёновским ковшом, глубокой гаванью, над которой росли деревья и высокие кусты и куда до сих пор заходили китайские джонки с нездешними товарами и всяческим зельем, — и улицей Адмирала Завойко. Кроме китайцев, сюда стекались беглые каторжники с сахалинской каторги.

«Бежал бродяга с Сахалина звериной узкою тропой».

Сюда же забредали «сочинцы» — дезертиры. Форму где-то достал, где-то переоделся, ушёл в увольнение и решил остаться…

Так думал мичман Панафидин, нашаривая рукой кобуру и внимательно наблюдая за матросом.

— Пошли на корабль!

— Да я тебя…

Матрос потянулся к нему, стряхнув с себя девиц.

— Скорпион!

— Ну меня ещё сатрапом назови! Идёшь или нет?

Мичман потихоньку пятился назад, а матрос надвигался на него, как тропический тайфун.

Неизвестно, чтобы было дальше, если бы в конце короткой Китайской улицы, где в нише стоял позеленевший от времени чей-то бюст и собирались пьяницы, называя это место «бар Кикимора», не показался известный всем военным и служилым людям оливковый «кабриолет».

На дверцах красовалась эмблема полевой жандармерии. По обеим сторонам лобового стекла тускло горели красные фонари.

— О чёрт! «Пыжики!» — произнёс мичман Панафидин, забывая про грозного дезертира, или кто он там был, и вдруг почувствовав себя не офицером, а кадетом Морского корпуса, который опаздывает в часть.

Матрос мигом протрезвел и сам побежал за мичманом.

Патрульный «кабриолет» ехал за ними по пятам. Быстро здесь ехать было невозможно: выбитые булыжники мостовой, неглубокие ямки, ухабы.

— Сюда! Сюда!

Кто-то дёрнул мичмана за рукав униформы. Он едва не растянулся на мостовой, но успел свернуть в какой-то очень узкий проулок между домами.

Здоровяк-матрос с неожиданной для его размеров грацией кошки последовал за ним.

«Кабриолет» проехал мимо, но за ним шёл патруль — два «господина пыже».

В проулке, зажатом между двумя каменными стенами высоких домов, мичман Панафидин разглядел ту самую девушку, что позвала его, и виновника происшествия. Тот теперь присмирел и мял в руках свою бескозырку.

— Шапку сломаешь, — сердито сказал мичман. — Вот что теперь делать?

Он посмотрел на часы.

Четыре часа дня.

Через десять минут с Гардемаринской отходил катер.

Гардемаринская пристань — причал, откуда из Владивостока на Русский остров два раза в день ходил катер, перевозивший военных моряков в город и обратно.

— Посмотри, стоит ли? — приказал мичман девушке.

Но от нетерпения сам осторожно высунулся из проулка так, чтобы не было видно погон, и снял фуражку.

Чёртов «пыже» стоял на улице, держа в руке фонарик.

«Облава у них сегодня, что ли?.. Чёрт меня дёрнул решить сократить путь и пойти через Миллионку. И в институте не был».

Ах ты…

«Мичмана» по новой программе нового Михайловского Императорского флота — это вам не старый Николаевский флот, где офицеры пьяницы и «дантисты», — были зачислены на заочный курс Императорского Восточного института. Там изучали китайский, японский и, неожиданно, британский языки.

Это была целая программа колонизации нового края, который остро нуждался в русскоязычном населении.

А мичман, увлечённый Светланой и переводом на крейсер, совсем забыл про занятия.

Полевой жандарм в фиолетовой фуражке с красным кантом, с форменным горжетом на шее и номером на нём стоял так, словно специально выслеживал именно мичмана.

Неожиданно он поднял карманный фонарик и махнул им, как сигнальщик.

И, как в дурацких романах и фильмах, послышались шаги.

[Александр Перижняк]

К «пыже» подошёл некто в чёрной морской форме.

И — словно специально, чтобы мичман Панафидин мог его узнать, — повернулся.

Человек в форме был очень, очень похож на Стеммана.

Дальше было уже неинтересно.

Нужно было во что бы то ни стало успеть к Гардемаринской пристани.

Девушка вызвалась провести их тайным, секретным путём.

Они пошли за ней, петляя между дворами и узкими переулками. Наконец проход вывел их на припортовую улицу.

И оттуда блеснули воды залива.

[Александр Перижняк]

До пресловутой пристани оставалось ещё довольно далеко. Если преодолевать это расстояние шагом или даже бегом, к катеру они уже не успевали. Оставалось совершить некое хищение чужого имущества.

Имущество стояло тут же, на улице: большой мотоцикл, очень похожий на тот, который недавно приобрёл местный светило медицины, доктор Гачевский.

Кроме крейсера и Светланы, страстью мичмана были мотоциклы и автомобили. Автомобиль он, понятно, пока приобрести не мог. А вот мотоцикл — очень даже мог.

По выходным дням он иногда ходил в гости к доктору Гачевскому. Там собиралась такая себе компания: автомобили, мотоциклы и симпатичная дочь Гачевского — Татьяна Францевна, которую все почему-то называли именно по отчеству: «Францевна». Бывали там и другие девушки.

Мичман подтолкнул верзилу к мотоциклу, замкнул контакты и помчался по вечерним улицам.

Сзади охал и сдавленно ругался матрос, который из деликатности проглатывал окончания нехороших слов.

А мысли у мичмана бились в голове одна за другой.

Первая — как успеть на корабль.

Вторая — что Стемман делает на берегу и с кем он встречается?

А если он переоделся?

Кто он вообще такой?

Зачем переодеваться в форму?

Вопросов становилось всё больше, а времени — всё меньше.

На катер они успели.

Мотоцикл мичман поставил метров за двадцать от пристани.

«Вряд ли его кто-нибудь утащит. Владивосток город маленький. Если и утащат, всё равно не продадут».

Перед пристанью они в темпе привели себя в порядок и поднялись на катер.

Катер бойко шёл по воде.

Наконец дошли до Русского острова, где мичман оказался на родном крейсере, а матрос — на своём корабле.

Корабли флотилии «показывали флаг»: сначала стояли в заливе Золотой Рог, затем уходили к острову Русскому, а оттуда — в бухту Святой Анны.

В Золотом Роге они стояли по одному, а у Русского острова уже парами. Всё было довольно-таки сложно — чтобы сбить с толку своих и запутать остальных.

Мичман спустился в свою каюту, которую делил с таким же мичманом, только по морской части, а не по штурманской.

Спускаясь вниз, он неожиданно наткнулся на своего командира — капитана 1-го ранга Стеммана.

— Вы?!

— Чёрт! — с досадой сказал командир.

— Это всего лишь я, господин капитан 1-го ранга, — ответил мичман.

[Александр Перижняк]

— Что за вид, мичман? Где вы были? сердито вопрошал начальник

Значит, точно это не он был на Миллионке..не мог он физически там находится и потом находится здесь .. Но зачем? — думал мичман, рассказывая всё начальнику.

— Где вы блуждаете мичман? Где ваш этот...мото..он сделал движение руками .

«Адмирал Небогатов» строился в Италии на заводе Ансальдо одним из первых крейсеров. Адмиралтейство решило закупить для него вместо итальянского радара «Гуфо» мощные немецкие радары «Фрейя» фирмы «Телефункен». Пока монтировали радар, корабль стоял.

В это время мичман купил себе мотоцикл марки «Вандерер», который тайком пронёс на судно. «Вандерер» хранился в ангаре, где находился один из гидросамолётов Ро-44. Сначала командир как-то не обратил на это внимания, претензии начались уже в России. Стемман требовал удалить мотоцикл в целях пожарной безопасности. На это мичман возражал, что мотоцикл не заправлен бензином и не представляет опасности. Они ещё долго препирались, пока Стемман не отпустил мичмана в каюту.

Там оный тут же уснул и увидел кошмарный сон: будто он гоняет по палубе крейсера на своём мотоцикле, а за ним бегает командир, угрожая высадить в море. Потом он застрял между башнями главного калибра, а Стемман схватил и кричал ему в ухо:
— Ваше благородие! А, ваше благородие!

Мичман открыл глаза. Над ним возвышался матрос, который «деликатно» тряс его за плечо.

Сосед по каюте — мичман Лемке, стопроцентная немчура, но настоящий русский флотский офицер, застёгнутый на все пуговицы и одетый по-походному, — жевал бутерброд, запивал чаем и говорил что-то по телефону. Крейсер, судя по покачиванию, куда-то шёл.

— Вставайте же! — повторил матрос. — Война!
— Война, война, — подтвердил Лемке, допивая содержимое чашки.

Панафидин наскоро умылся и начал есть бутерброды, подсунутые вестовым, который тут же удалился. Обычно персональные денщики полагались только штаб-офицерам, обер-офицеры же флота питались сами — иногда боцман пристраивал к ним матроса-новобранца.

— Так что за война-то такая? — спросил Панафидин.
— Самая настоящая, — отвечал Лемке. — Англичане напали на Диксон. Обстреляли Диксон и Тикси.
— Напали — это десант высадили?
— Нет, бомбили Енисейск и...
— Погоди-ка, — перебил его мичман, — как они забрались так далеко? А Северный флот в Мурмане? Там бомбили? Но как они прошли...

Вахта сменилась согласно судовому расписанию. Новые крейсера шли строем фронта, огромной «лесенкой»: впереди флагманский «Макаров», позади всех — «Небогатов». Крейсера ПВО «Рюрик», «Громобой» и «Россия» шли тем же строем фронта, с «Рюриком» во главе. Миноносцы держались по флангам, постоянно и довольно часто меняя курс.

Мичман, заступивший на вахту и обозревая всё это великолепие кораблей, вспомнил фразу, вычитанную в какой-то книге: *«Идут на противолодочном зигзаге — очень сложном и несимметричном! Галсируя постоянно!»*