Пикуль

[Александр Сергеевич Перижняк]

Пикуля такая цитата?

была . запомнил. где-то в середине книги. надо поискать.

[Александр Сергеевич Перижняк]

Японские подводники .
Настоящая забава по словам матросов началась уже к ночи когда команду потопленного корабля прогнали сквозь строй ..
Взял из ЖЖ : приказ командующего 1-й дивизией подводных лодок контр-адмирала Каута :
не останавливаться в деле потопления кораблей и торговых судов противника. Одновременно производить полное уничтожение экипажей кораблей противника».
Пожалуй, наиболее дурную известность среди командиров японских подводных лодок заслужил Т. Ариизуми, который вступил в командование ПЛ «I-8» после ее успешного возвращения из Франции. 26 марта 1944 года его первой жертвой стал голландский пароход Tjisalak водоизмещением 5787 тонн, в одиночку шедший по маршруту Мельбурн–Коломбо. В 500 милях от места назначения в судно попали две торпеды, выпущенные «I-8». Объятое огнем и явно тонущее судно было покинуто экипажем. От взрыва торпед погибли только три человека, но остальным удалось добраться до спасательных шлюпок и плотов. «I-8» всплыла в 100 ярдах (около 91,5 м) от спасшихся пассажиров и членов экипажа голландского парохода. Жестами японцы заставили шлюпки приблизиться, и капитану погибшего парохода и еще восьми пассажирам первой шлюпки было предложено подняться на лодку и пройти к рубке. После этого всем остальным также было приказано подняться на лодку, у них отобрали спасательные пояса, ценные вещи и собрали на носу лодки. Потом пленников по одному выводили на корму, били молотками и стреляли. Таким образом были убиты 98 пассажиров и членов экипажа. На удивление, пятерым удалось избежать бойни и добраться до одной из спасательных шлюпок – это случилось после того, как Т. Ариизуми повел лодку на поиск новой цели. Через пару дней эта пятерка была спасена американским торговым судном.
30 марта «I-8» торпедами и артиллерийским огнем пустила на дно другое торговое судно, однако в этот раз Т. Ариизуми не тронул спасшихся членов экипажа и пассажиров этого судна. Аналогичная история произошла и 29 июня 1944 года, когда Т. Ариизуми пощадил примерно 150 человек, спасшихся с торпедированного им судна.
2 июля «I-8» торпедами и артиллерийским огнем потопила судно Jean Nicolet водоизмещением 7176 тонн, однако все сто человек, находившиеся на борту погибающего судна, сумели добраться до спущенных на воду спасательных шлюпок и плотов. Спасшимся было приказано подняться на лодку, где у них отобрали спасательные жилеты, личные вещи и связали руки за спиной. Потом пленников провели на корму лодки, где их заставили «пройти через строй»; во время этой «процедуры» их били молотками и другими предметами, после чего в них стреляли и сталкивали в воду. Японцы не успели прикончить всех пленников, поскольку на лодке прозвучал сигнал тревоги, и она стала выполнять погружение. Позднее корабль британских ВМС подобрал не менее 27 спасшихся в этой бойне. Примечательна судьба Т. Ариизуми, который не был судим за военные преступления, а погиб от своей собственной руки. В конце войны он командовал громадной ПЛ «I-400» (надводное водоизмещение 3530 тонн, подводное – 6560 тонн), которая транспортировала на себе три самолета и была способна достичь Панамского канала. Лодка ушла в свой первый боевой поход незадолго до окончания войны, и с капитуляцией Японии ей было приказано возвращаться на базу. Когда лодка входила в токийский залив, Т. Ариизуми застрелился.
Т. Ариизуми не был первым из числа тех, кто стал выполнять приказ адмирала Коута. Еще 14 декабря 1943 года находившееся на переходе Коломбо-Читтагонг судно Daisy Moller было торпедировано ПЛ «RO-110», которой командовал К. Эбато. Весь экипаж покинул гибнущее судно, до берега было всего три мили и спасшиеся тешили себя надеждой, что все обойдется, поскольку радист успел передать сигнал бедствия. Но Эбато поднял лодку на поверхность, протаранил спасательные шлюпки, расстрелял из пулемета находившихся в воде и боровшихся за свою жизнь людей. Из 71 человека, покинувшего судно, 55 человек остались лежать лицом вниз в запятнанной кровью воде; остальным удалось добраться до берега после того, как лодка повернула в море на поиск новых жертв.

[Александр Сергеевич Перижняк]

а вот экипаж I-8 а гавани

[Александр Перижняк]

Ладно бог с ним с плагиатом то.
Все же воруют у всех .
Ну если Бушков брал роман Дюма и переписывал его где Д' Артаньян служит кардиналу Ришелье..
Ну может он так видит.
Ведь если по сути то Ришелье предтеча короля солнце. Да ..

Попробуем такую пародию на " Крейсера"



— **Станция Кипарисово!** — громко объявил кто-то из локомотивной бригады по трансляции.

Станция представляла собой небольшой железнодорожный узел с памятником инженеру Кипарисову, тремя путями, разъездом и единственной платформой, на которой село несколько пассажиров. Поезд, проехав до стрелки, остановился, пропуская встречный состав.

— **Спецсостав, литерный!** — важно произнёс какой-то солидный господин, обращаясь к соседям по купе и явно желая показать свою причастность к неким тайнам империи.

Затем локомотив лихо свистнул и бодро потащил за собой разноцветные вагончики: по традиции жёлтые — первого класса, зелёные — второго, синие — третьего.

— **Следующая станция — Седанка.**

Пассажиры, утомлённые долгой дорогой, когда все байки уже были пересказаны, а нетерпение лишь росло, молча глядели в окна. Молодой человек,по фамилии Щербаков,в новенькой униформе с золотыми погонами и шевроном военного корреспондента, важный господин, похожий на чиновника, купец — все безмолвно наблюдали, как маленькие домики, ещё недавно бывшие дачами, постепенно превращались в городские кварталы.

Проехали Седанку.

— **Следующая станция — долгожданный Владивосток!** — бодро объявил голос по трансляции.

Поезд пересёк первую речку и, огибая Амурский залив и бухту Золотой Рог, приблизился к городу. Среди множества больших и малых кораблей особенно выделялся своими размерами и серо-стальной окраской линкор с чёрными полосами и массивными башнями главного калибра.

Щербаков смотрел на него с таким неподдельным любопытством, что со стороны его вполне можно было принять за английского шпиона.

Проводники тем временем обходили купе, рекламируя гостиницы и рестораны:

— «Тихий океан», господа! Ресторан, женский хор...

- «Хуанхэ» — китайская кухня! Рекомендуем!

Едва пассажиры вышли на перрон, их тут же окружили бойкие таксисты.

— Такси, такси! До гостиницы!

Это относилось прежде всего к пассажирам первого класса. Публика попроще направлялась к трамваям и автобусам.

Щербаков прошёл под сводами знаменитого вокзала, облицованного японскими гипсовыми плитами.

На западной стене красовался петербургский герб, на восточной — герб Приморской губернии.

По пути ему встретились какие-то лихие личности, невольно вызывавшие ассоциации с сахалинской каторгой. Он опасливо косился по сторонам, опасаясь за свой кошелёк.

На память пришла книга **«Эмиль и сыщики»**, где главный герой ехал в Берлин с тысячей рейхсмарок.

Как истый провинциал он деньги приколол булавкой к подкладке одежды, но хитрый вор угостил мальчика шоколадом и всё-таки украл их.
Щербаков видел и фильм по мотивам этой истории.
Но я то черт возьми не провинциал ! Я вам не как либо что ! А что либо как !

Однако предполагаемые душегубы и воры вовсе не проявляли к нему интереса. Они спокойно сидели за столиками кафе **«Жёлтый дракон»**, ловко орудуя палочками и поедая горячую лапшу и прочие блюда китайской кухни.

«И не ешь китайскую еду», — вспомнил он наставления родных

— «Японцы готовят так, чтобы было понятно, из чего состоит блюдо, а китайцы — так, чтобы никто не догадался».

Кроме бывших сахалинских каторжан, некоторое беспокойство у него вызывали и многочисленные жители Поднебесной, которых во Владивостоке было необычайно много.

Так, разглядывая город, он вышел на привокзальную площадь, где стояли небольшой паровоз-памятник, памятники генералу Хорвату и Государю Императору, а вокруг шумела пёстрая толпа.

Зазевавшись, молодой человек упустил длинный жёлтый автобус. Пришлось сесть в красный блестящий вагон трамвая четвёртого маршрута: **«Железнодорожный вокзал — улица Сахалинская»**.

Трамвай оказался переполнен. Румяные гимназистки, учащиеся ФЗУ, бесцеремонно задевавшие этих гимназисток, несколько рабочих, пенсионеры и, наконец, морской офицер с погонами мичмана.

Мичман внимательно посмотрел на Щербакова. Щербаков ответил таким же взглядом. На этом всё и закончилось.

А весь вагон тем временем обсуждал последние политические новости.

Главной темой оставалось преследование китайского парохода **«Тайпин»**, шедшего под флагом Гоминьдана, британским эсминцем **«Келли»**. Из города, разумеется, ничего не было видно: вся трагедия разыгралась далеко в океане. До Владивостока доносились лишь глухие выстрелы корабельных орудий — похожие на ворчание огромного зверя, который где-то очень далеко бродит и кого-то пожирает, но пока не представляет опасности. Именно поэтому эти звуки вызывали скорее тревожное волнение, чем настоящий страх.

Трагедия произошла месяц назад, но во Владиво-Ниппо и по всему Приморскому краю газеты до сих пор публиковали фотографии тонущего корабля с тёмным флагом и белой эмблемой, напоминавшей солнце.

[Александр Перижняк]

Трамвайная публика болтала без умолку

— Ах ты, боже мой, лето кончается, а мы всё в городе сидим! Хорошо бы съездить на Шамору!

— Да. Или на Хуанихедзу, а?

— говорили в вагоне, называя местные излюбленные места отдыха, звучавшие довольно экзотично и непривычно для питерского уха.

— Мадемуазель, прошу разрешения на рандеву! Клянусь вести себя достойно, и никаких поползновений!

— Рузвельта убили!

— Америка... Что ж вы хотите.

— А где убили?

— В штате Техас, в этом, как его... в Остине, да.

— А вот нечего было сухой закон вводить! Как это так — чтобы выпить нельзя?!

— Пробовал я ихнее виски — самогон самогоном, ей-богу!

— Кризис у них там... Но всё равно страна богатая и технически очень развитая. Мотоциклы какие они делают — «Индиан», «Харлей»... И машины тоже хороши.

— Наши-то не хуже.

— Вот японцы вручили ноту протеста британскому послу после расстрела парохода «Тайпин» в результате атаки эскадренного миноносца «Келли» (типа «Киплинг»).

— Поздновато они её вручили.

— Лучше поздно, чем никогда.

— А сами-то японцы китайцев ни разу не били? Нанкин вспомните!

— Людей жалко. Там ведь на пароходе женщины были, беженцы.

— Пароход шёл под флагом Гоминьдана и вёз оружие.

— Куда вёз? В Приморскую губернию?

— Жалко, не спорю. Но они такие же азиаты... Вспомните Саровского: наберут китайцы силу — и конец придёт уж миру!

— Тут столкновение интересов Японии и Англии. Они Гонконг хотят, поэтому война будет.

— Японцы ведь со всеми на ножах: с англичанами — за Гонконг, с американцами — за Сеул. «Мармон-Харрингтон» прокладывает в Сеуле троллейбусную линию. Вот как надо делать!

— Янки хитрые, как немцы. Те в Циндао построили для китайцев... Самые лучшие азиаты — это японцы.

— Да как вы можете так говорить?! Вы же воевали с ними!

— Воевал. На крейсере. И на крейсере тонул. Спасли, потом лечили, и вернулся назад. И вот — живой сижу перед вами!

— Японцы вышли из военно-морского договора тридцать пятого года об ограничении тоннажа.

— Да его никто и не соблюдал, ваш договор.

— Он не наш, а немецкий. Немцы предложили.

— И немцы же первые здесь завод построили.

— Правильно. И корабли нам делали. После такой смуты — троцкистско-эсеровского мятежа 1918–1919 годов — нужно было флот и промышленность восстанавливать.

— Государь — молодец! Он умён!

— Мы им ресурсы, а они нам технику. Напрактиковались на этих заказах, чтобы потом себе сделать что получше.

— Вы, однако, не болтайте... Как иноагент.

— Какой я иноагент? Что вы мелете?

— Если начнётся война, то наш флот, знаете ли, тоже...

— А помните, как провожали наших в Артур? Да силища! Внушительное зрелище — линкоры!

— Французский линкор «Дюнкерк». Восемь двенадцатидюймовок. По четыре орудия в башне.

— Ну, если война, то снова подойдут к городу и... прямой наводкой. А в моём возрасте бегать по сопкам уже не то.

— Никто к городу не подойдёт. Когда это было? В девятьсот пятом году! Адмирал Камимура с броненосными крейсерами. Напоминаю, что с японцами у нас мир.

— Вот потому кораблей здесь и нет.

Всем хороша бухта Золотой Рог, но зимой замерзает.

Мичман, украдкой поглядывавший на Щербакова, снисходительно молчал, слушая болтовню штатских обывателей. Он сошёл на остановке со странным названием Соловей-Ключ.

[Lis1980]

Стиль диалогов похож.. ;)

[Александр Перижняк]

Lis1980, так и задумано.
Как правило так и делают теперь многие и романы и кино .
Берут героев или текст и переделывают.
пародия на Пикуля.
Но что интересно издавали же и читали .
Тот же реквием каравану семнадцать..
Или крейсера..
На безрыбье ..
А у буржуев в то время Тирпицу посвятили целую монографию..

[Александр Перижняк]

Адмирал Рейценштейн, которого побаивалась вся Сибирская флотилия,обладал язвительным нравом. Он почти никогда не повышал голоса, но ругался тихо, спокойно и так внушительно, что от его слов становилось не по себе.

— Если вы, господин капитан второго ранга, не можете занять своих нижних чинов работой, — медленно произнёс адмирал, — то это весьма прискорбно. Они у вас какие-то слишком радостные. Запомните: матрос должен быть постоянно занят. Свободный матрос — источник беспорядка.

Он сделал короткую паузу и, прищурившись, спросил:

— А где ваш сослуживец, капитан-лейтенант Бем? Тот самый, который вместе с мичманом Курселем носился по рейду на катере и палил из автомата до тех пор, пока не кончились патроны? Насколько мне известно, после этого он ещё ухитрился утопить тот самый автомат. Редкое, должен признать, сочетание боевого усердия и удивительной небрежности.

— Ваше превосходительство, — начал Панафидин, набрав побольше воздуха, чтобы выдать длинную тираду.

Но адмирал — седой, с лысиной и чёрными орлами на золотых погонах — досадливо махнул рукой. Он уже наслушался и наговорился.

— Садитесь, мичман. Вы пишете рапорт о переводе с крейсера «Адмирал Небогатов» на крейсер ПВО «Рюрик», — начал он скрипучим голосом. — Причина?

— Ваше превосходительство, мой прадед служил на корабле, носившем то же имя... — произнёс мичман, чувствуя себя маленьким и глупым.

— Лирика, мичман, лирика. На «Рюрике» служит ваш родственник — весьма понятно, что к чему. Но по судовому расписанию на новейшем крейсере должно быть пять штурманских специалистов. Понимаю вас совершенно по-человечески, — неожиданно сказал адмирал. — «Рюрик» постоянно в походах, а ваш «Рожественский» больше стоит у причальной стенки или на бочке запасного рейда. Но учтите, что крейсера ПВО, которые придумали англичане, — не к ночи будь помянуты, — штука нерадостная. Сами британцы называют головной корабль типа «Беллона» «беззубым ужасом».

«Не подпишет», — подумал Панафидин.

«Ну и ладно».

За время военной службы в нём выработался своеобразный житейский фатализм.

«Рюрик» и вправду гораздо чаще выходил в море вместе с однотипной «Россией». Головной корабль серии, построенной в 1936 году, к 1944-му уже считался устаревшим.

— Так что же... Англичане — морская нация и законодатели мод во всём, что касается моря. А в кораблестроении — особенно, — неторопливо говорил старший офицер «Рюрика» Холодовский, благоволивший к Панафидину.

Они стояли возле третьей башни главного калибра. Непривычно было видеть такие высокие барбеты и длинные стволы орудий, поднятые на фантастический угол возвышения. На башне как раз проверяли гидравлику.

— И раз англичане построили такие корабли, значит, они им зачем-то нужны.

— А эскадренный бой? — спросил Панафидин.

— По сути, он уходит в прошлое. С появлением самолётов ни один корабль уже не может считать себя полностью защищённым. Другое дело — калибр. Хорошо ещё, что здесь стоят стандартные для крейсеров 150-миллиметровые орудия. У англичан — всего 130-миллиметровые. Ими даже от эсминца толком не отобьёшься. Пока развернут башни, пока подадут наверх новые снаряды... Кранцы первых выстрелов очень быстро пустеют.

— Если война с английским флотом неизбежна...

— Не горячитесь. Весь их главный флот стоит в Скапа-Флоу. А что здесь? В Вэйхайвэе и на базе «Чайна» в Гонконге? Подводные лодки да эсминцы. Хотя бы тот же «Келли», который потопил «Тайпин». Да согласитесь, не очень большая победа — расстрелять безоружный пароход из артиллерии, а потом добить его торпедой.

— Эх, вмешаться бы...

— Ну да, и вызвать международный инцидент. У Англии хороший флот. Другое дело, что союзники могут выставить против него больше кораблей.

— Значит, флот, по сути дела...

— Ну почему же? Всё течёт, всё меняется — и в привычном нам смысле тоже. После Ютландии никто не хочет рисковать линейным кораблём стоимостью в несколько миллионов золотом. Даже если его не потопят, он всё равно выбывает из действующего флота на долгие месяцы дорогостоящего ремонта. А для начальства, для всех этих адмиралов, порой лучше, чтобы корабль просто списали и он закончил свои дни на разделочной верфи. Вот так: лучше разобрать на металл, чем потерять в бою.

— Ну а люди?

— А что люди? Люди тоже казённое имущество. Англичанам на людей наплевать. Условия обитания у них собачьи. На лёгких крейсерах, например, постоянных коек нет — только подвесные. Представьте себе, как во время шторма мотает такую подвесную койку. На линкорах уже получше. Немцы комфорт любят, но их дизели создают при движении сильный шум и вибрацию, хотя и обеспечивают огромную автономность плавания. Поэтому впоследствии в Кригсмарине перешли на традиционные турбины.

— И авианосцы...

[Александр Перижняк]

— Англичане первыми начали строить их в большом количестве. Немцы опомнились позже и спустили на воду сначала «Граф Цеппелин», потом ещё несколько, но у англичан авианосцев всё равно оказалось больше: линейных, эскортных... Зато немцы компенсируют это большим количеством подводных лодок и тем, что англичане называют «волчьими стаями». Авианосец, линейный корабль, тяжёлый крейсер, лёгкие крейсера, эсминцы, подводные лодки — такую эскадру потопить или даже серьёзно повредить чрезвычайно трудно.

— Ну и, конечно же, союзники...

— Кроме Кригсмарине, Реджиа Марина, Марина Национале — ещё и наш Императорский флот.

— Так у нас тоже есть авианосцы?

— Пока немного. Фактически один «Ослябя», да и тот...

[Александр Перижняк]

Полтавская 21 губернское жандармское управление.

— Щербаков прибыл для прохождения службы.

— Ждите.

— У него начальник отдела, — сказал порученец.

Начальник отдела, секунд-майор Тимашевский и полковник Заварзин уже находились в кабинете.

Полковник усмехнулся.

— Чихнёт интеллигенция, а вам уже потрясение основ мерещится.

— Так ведь гнилая интеллигенция, Борис Альбертович. Собираются на квартире бывшего учителя гимназии Беляева, который активно выступает против переименования местной топонимики в исконно русские названия. Не нравится им, видите ли, бухта Лазурная. Милее их сердцу Шамора!

— Шамора... Да весь город так говорит.

— Немцы ведь не переименовали Циндао в какой-нибудь Германгерингбург или Фюрерштадт.

— Болтают или что-то печатают?

— Да нет, просто болтают.

— Если считаете нужным — прихлопните. Кто же вам не даёт? Большого дела из этого делать не стоит. А кто там, кроме Беляева?

— Актрисы из Малого театра... этого еврея...

— Не доказано, что он еврей.

— Раз к нам выслали — значит, еврей!

— Тут же недалеко этот РКП... — презрительно скривил губы секунд-майор Тимашевский. — Говорят, в Перми сгорел такой театрик к чёртовой матери. Все выходы были забиты. По головам лезли. Кто не сгорел — тот задохнулся от дыма. Из окон прыгали, с крыши прыгали... Прямо как у нас.

— У кого ключи от запасного выхода?!

— У дяди Миши!

— А где дядя Миша?

— Дома, на больничном.

— Ломай двери!

— Первая пожарная машина приехала в двадцать один час тридцать пять минут — уже после скорой помощи. У них, говорят, так заведено, — продолжал рассказывать секунд-майор.

— Про пожар-то к чему? — спросил полковник.

— Думают, что это был поджог. Подожгли, а все эти...

[Александр Перижняк]

Полтавская 21 губернское жандармское управление

— Щербаков прибыл для прохождения службы.

— Пусть подождёт, — не поднимая глаз от бумаг, бросил порученцу начальник отдела.

В просторном кабинете уже собрались трое: начальник отдела, секунд-майор Тимашевский и полковник Заварзин. В воздухе висел сизый табачный дым, а за открытым окном лениво шумел летний город.

Полковник, выслушав доклад, насмешливо усмехнулся.

— Стоит интеллигенции чихнуть, как вам уже мерещится покушение на государственные устои.

Тимашевский слегка подался вперёд.

— Интеллигенция-то гнилая, Борис Альбертович. Собираются на квартире бывшего учителя гимназии Беляева. Он открыто возмущается тем, что местную топонимику переименовывают в исконно русские названия. Видите ли, не нравится им бухта Лазурная. Им Шамора милее.

Полковник откинулся на спинку кресла.

— Шамора... Да так весь город говорит.

— Вот именно. И ещё рассуждают: мол, немцы не стали переименовывать Циндао ни в Германгерингбург, ни в какой-нибудь Фюрерштадт.

— Они только языком чешут или ещё что-нибудь печатают?

— Пока только болтают.

Заварзин равнодушно пожал плечами.

— Если увидите в этом опасность — принимайте меры. Кто вам мешает? Только большого дела из пустой болтовни делать не стоит. Кто ещё у Беляева собирается?

— Актрисы из Малого театра... Этот режиссёр...

— Тот самый еврей?

— Не доказано.

— Раз к нам сослали, значит, основания были, — сухо отрезал Тимашевский.

Он презрительно скривил губы и, словно вспомнив что-то, неожиданно сменил тему:

— Тут неподалёку такой же театр... Говорят, в Перми похожий сгорел к чёртовой матери. Все запасные выходы оказались заперты. Люди карабкались друг другу на головы, рвались к дверям. Кто не погиб в огне, тот задохнулся в дыму. Из окон прыгали, с крыши прыгали...

Он помолчал.

— Почти как у нас...

В памяти будто всплыл чей-то отчаянный крик:

— У кого ключи от запасного выхода?!

— У дяди Миши!

— Где дядя Миша?!

— На больничном!

— Тогда ломайте двери!

Тимашевский мрачно усмехнулся.

— Первая пожарная машина, говорят, приехала только в двадцать один тридцать пять. Уже после скорой помощи. У них, видите ли, такой порядок.

Полковник медленно поднял взгляд.

— К чему вы всё это рассказываете?

— Поговаривают, что это был поджог. Кто-то специально устроил пожар... А все эти...

Такой вариант звучит более кинематографично и напоминает прозу исторических романов с плавными переходами между репликами и авторским повествованием.

[Александр Перижняк]

Посему адмирал Реценштейн уже смотрел мимо мичмана Панафидина .
Разрешите идти ваше превосходительство?
Идите отрывисто сказал Реценштейн.
Что ему этот мичман со своим переводом .

Здесь начинается геополитика.. немцы японцы скоро сцепятся с Британией .
Значит опять война.
Если для офицеров война это карьера то для стариков адмиралов которые карьеру уже сделали война это заботы.
И борьба за власть. А вся власть сейчас у стариков адмиралов.
Стариков разбойников


После беседы с адмиралом Панафидин направил свои стопы в район, известный среди владивостокцев как Гнилой угол. Так называли кварталы между набережной и Светланской улицей — царство дешёвых трактиров, питейных заведений, домов терпимости, китайских обжорок и знаменитого «Дурацкого театра Шнеерсона», как было крупными буквами выведено на вывеске.

Именно здесь служила Мельпомене пассия мичмана — Светлана Макаровна Камалдинова, высокая, статная, полногрудая брюнетка с необыкновенно выразительными глазами. Их связь продолжалась уже почти год. Обе стороны получали именно то, чего искали: мичман — страстную, изобретательную и весёлую подругу, Светлана Макаровна — молодого, неутомимого любовника, рядом с которым забывались годы.

Света, для близких друзей — Светик или Светусик, достигла возраста, которого многие женщины опасаются. Сорок пять лет казались ей роковой чертой, после которой молодость уже невозможно удержать, и потому она стремилась жить полной жизнью, словно наверстывая всё упущенное.

— Светка, да ты похорошела! — с нескрываемой завистью говорила ей лучшая подруга Ирина Степановна Маркусова.

Ира была давней приятельницей ещё по Петербургу. Когда-то они вместе пели в церковном хоре, где юные хористки умудрялись прятать в склепах полубутылку водки, чтобы затем с хмельным умилением выводить заупокойные песнопения. В отличие от счастливицы Светланы, Ирина удачей в личной жизни похвастаться не могла. Она славилась тяжёлым характером, язвительностью и привычкой завидовать чужому счастью.

Во время своих «весёлых вечеров», когда обе актрисы отправлялись покорять публику, Светлана неизменно говорила:

— Сегодня наш вечер, крошка! На том же месте, в тот же час.

Этим местом была улица Фокина с её многочисленными ресторанами, где после службы любили кутить приказчики, конторщики и мелкие банковские служащие.

Была у них и третья подруга — Татьяна Александровна Рудня. За ней настойчиво ухаживал местный купец Игнатьев, осыпавший её дорогими подарками.

— Таньке её пузырь кольцо подарил, — вздохнула Ирина, тяжело опускаясь на стул в гримёрке Светланы Макаровны и грустно шмыгая носом.

Однако разговор прервал появившийся в дверях гримёр.

— Света! — начал он с порога.

— Хуета! — мгновенно парировала Светлана Макаровна. — Не фамильярничай.

— Хорошо, Светлана Макаровна. Нужно починить то зелёное платье.

— Сколько?

— Двадцать пять рублей.

— Боже мой... Он что, собирается обшивать его золотом? Золотой парчой? Ладно, держи.

Она с притворным вздохом отсчитала деньги.

Когда гримёр ушёл, Ирина снова наклонилась к подруге.

— Света, Таньке её пузырь предложение сделал!

Светлана Макаровна задумчиво открыла коробку конфет, одну взяла себе, вторую протянула Ирине.

— Света... А может, нам зубы вставить?

— Золотые? — усмехнулась Светлана.

И, помолчав, ободряюще похлопала подругу по руке.

— Ничего, Иришка. Будет и на твоей улице праздник. Сегодня наш вечер, крошка! На том же месте, в тот же час.

[Александр Перижняк]

Редактирую с помощью ИИ..

[Александр Перижняк]

Панафидин вошёл в «Дурацкий театр Кабзина» через потайной вход для актёров на Мукомольной улице — той самой, где находился старейший в Приморском крае хлебозавод. Эту дверь, разумеется, показала ему Светусик.

Дверь выводила прямо в огромное закулисное помещение. Здесь пахло пылью, старыми декорациями, краской и гримом. Из глубины сцены доносился голос солиста Шкуроадского:

— *Как ты ни крути, ни верти,
А ты одарённая баба!
Дожил я до седин
И встретил женщину номер один на свете.
Как маяк среди льдин
Мне светит женщина...*

Но песня оборвалась так внезапно, словно певцу заткнули рот. Послышался тяжёлый топот казённых башмаков, громкие команды, резкие голоса и пронзительные трели свистков.

Этот шум мгновенно напомнил Панафидину аврал на крейсере.

«Адмирал Небогатов» карабкался по гребню огромной волны. В боевой рубке спокойно стояли командир, капитан первого ранга Стемман, и его старший офицер Ворожейкин. Из-за яростного шторма рулевой, не мигая, смотрел на картуш компаса. По палубе гуляли тонны мутной, злой воды. Весь экипаж нёс вахту по боевому расписанию: расчёты сидели даже в башнях главного и вспомогательного калибра. Лишь места зенитчиков пустовали — в такой шторм самолётов ждать не приходилось.

Крейсер вместе с эсминцем «Выносливый» оказался в самом сердце тайфуна. Рядом уверенно держались два японских эсминца — «Акацуки» и «Юкидзуки». Их характерные силуэты, заваленная назад первая дымовая труба, необычные очертания башен главного калибра неизменно вызывали интерес русских моряков. Бывшие враги, а теперь союзники, переносили шторм с поразительным спокойствием.

Сам Панафидин тогда вцепился побелевшими пальцами в высокую спинку командирского кресла.

Но командир — *Primus post Deum*, первый после Бога, — был совершенно невозмутим. Он спокойно смотрел на экран Кента — большой вращающийся круглый диск перед окнами рубки. Старший офицер чётко дублировал его команды.

Крен становился всё больше. Со штурманского стола дождём сыпались

[Александр Перижняк]

Стемман в гостях у командира " Рюрика" Трусова . Оба офицера ,командиры крейсеров выпили и сидели в каюте у Трусова . Стемман которого подчинённые видели в аккуратном мундире застегнутым на все пуговицы вольготно полулежал в глубоком кресле

Американская «Айова» способна отправить к цели залп главного калибра массой около одиннадцати тонн на дистанцию до двадцати миль. говорил Стемман

Калибр — четыреста шесть миллиметров. А японский «Идзанаги», дальнейшее развитие «Ямато», — уже около четырнадцати тонн при калибре четыреста шестьдесят миллиметров.

Он ненадолго замолчал. Снова раскурив потухшую было сигару

— Но четвертая башня главного калибра добавила лишний вес и потребовала увеличить длину корпуса.

Поэтому «Идзанаги» получился длиннее «Ямато».

Так какой же теперь линейный бой? Они смогут выдерживать огонь друг друга лишь на дистанции около двадцати миль, практически не видя противника, полагаясь только на радары.

Постреляли, поставили дымовую завесу, разошлись — и снова сближение. После Ютландского сражения прошло уже столько лет, а страх генерального боя так никуда и не исчез.

Вы говорите как мой старший офицер Хлодовский сказал Трусов он тоже любит теоретизировать флот .
А чего ж сказал Стемман мы тоже не лыком шиты и продолжил —

и у вероятного противника, англичан, начальство не семи пядей во лбу.

Кто у них?

Ну ну ! Неприятеля надо знать в лицо и поименно Лорд Дадли Паунд. А над ним премьер-министр, который еще во время Великой войны угробил несколько кораблей — и все без особого толку.

Пора мне на свой «Адмирал Небогатов». сказал Стемман .

— Да время еще есть...

— Нет-нет. Стемман уже встал командир обязан прибыть на корабль минут за пятнадцать-двадцать до срока. Иначе какое я право имею устраивать своим подчинённым абордаж, плюмаж и так отож!


«Рюрик» появился вслед за британской «Беллоной» и стал крейсером отечественной постройки.

Россия могла позволить себе создавать столь узкоспециализированные корабли.

Но проект получился своеобразным — настоящий гибрид ужа и ежа.


Для ужа он оказался недостаточно длинным, а для ежа — недостаточно колючим.

Впрочем, примерно тем же страдал и его предполагаемый английский противник.


И сказал Стемман останавливаясь на пороге : у англичан примерно такая же кадровая политика...как он сделал неопределенный жест рукой ..

служите вы допустим на эсминце а потом бац перевод на подводную лодку или вовсе в отставку ..

Ну наши то ...

Итак " Рюрик" головной корабль серии крейсеров ПВО ..построенный на Балтике на казённом заводе .

Совсем иным был «Адмирал Небогатов» — детище верфей «Ансальдо» и «Блом унд Фосс». Это был корабль новой Европы, всерьез готовившейся к борьбе за господство на морских рубежах.

Японцы ответили строительством целой серии эсминцев противовоздушной обороны. Их новые крейсера несли на борту авиацию, а всю артиллерию главного калибра сосредоточили в носовой части корпуса.

Оригинальная форма форштевня позволяла кораблям мягко всходить на высокую волну, однако за хорошую мореходность приходилось платить: корабли медленно выходили из крена, из-за чего ухудшалась точность стрельбы на больших дистанциях.