Пикуль

[Александр Сергеевич Перижняк]

Пикуля такая цитата?

была . запомнил. где-то в середине книги. надо поискать.

[Александр Сергеевич Перижняк]

Японские подводники .
Настоящая забава по словам матросов началась уже к ночи когда команду потопленного корабля прогнали сквозь строй ..
Взял из ЖЖ : приказ командующего 1-й дивизией подводных лодок контр-адмирала Каута :
не останавливаться в деле потопления кораблей и торговых судов противника. Одновременно производить полное уничтожение экипажей кораблей противника».
Пожалуй, наиболее дурную известность среди командиров японских подводных лодок заслужил Т. Ариизуми, который вступил в командование ПЛ «I-8» после ее успешного возвращения из Франции. 26 марта 1944 года его первой жертвой стал голландский пароход Tjisalak водоизмещением 5787 тонн, в одиночку шедший по маршруту Мельбурн–Коломбо. В 500 милях от места назначения в судно попали две торпеды, выпущенные «I-8». Объятое огнем и явно тонущее судно было покинуто экипажем. От взрыва торпед погибли только три человека, но остальным удалось добраться до спасательных шлюпок и плотов. «I-8» всплыла в 100 ярдах (около 91,5 м) от спасшихся пассажиров и членов экипажа голландского парохода. Жестами японцы заставили шлюпки приблизиться, и капитану погибшего парохода и еще восьми пассажирам первой шлюпки было предложено подняться на лодку и пройти к рубке. После этого всем остальным также было приказано подняться на лодку, у них отобрали спасательные пояса, ценные вещи и собрали на носу лодки. Потом пленников по одному выводили на корму, били молотками и стреляли. Таким образом были убиты 98 пассажиров и членов экипажа. На удивление, пятерым удалось избежать бойни и добраться до одной из спасательных шлюпок – это случилось после того, как Т. Ариизуми повел лодку на поиск новой цели. Через пару дней эта пятерка была спасена американским торговым судном.
30 марта «I-8» торпедами и артиллерийским огнем пустила на дно другое торговое судно, однако в этот раз Т. Ариизуми не тронул спасшихся членов экипажа и пассажиров этого судна. Аналогичная история произошла и 29 июня 1944 года, когда Т. Ариизуми пощадил примерно 150 человек, спасшихся с торпедированного им судна.
2 июля «I-8» торпедами и артиллерийским огнем потопила судно Jean Nicolet водоизмещением 7176 тонн, однако все сто человек, находившиеся на борту погибающего судна, сумели добраться до спущенных на воду спасательных шлюпок и плотов. Спасшимся было приказано подняться на лодку, где у них отобрали спасательные жилеты, личные вещи и связали руки за спиной. Потом пленников провели на корму лодки, где их заставили «пройти через строй»; во время этой «процедуры» их били молотками и другими предметами, после чего в них стреляли и сталкивали в воду. Японцы не успели прикончить всех пленников, поскольку на лодке прозвучал сигнал тревоги, и она стала выполнять погружение. Позднее корабль британских ВМС подобрал не менее 27 спасшихся в этой бойне. Примечательна судьба Т. Ариизуми, который не был судим за военные преступления, а погиб от своей собственной руки. В конце войны он командовал громадной ПЛ «I-400» (надводное водоизмещение 3530 тонн, подводное – 6560 тонн), которая транспортировала на себе три самолета и была способна достичь Панамского канала. Лодка ушла в свой первый боевой поход незадолго до окончания войны, и с капитуляцией Японии ей было приказано возвращаться на базу. Когда лодка входила в токийский залив, Т. Ариизуми застрелился.
Т. Ариизуми не был первым из числа тех, кто стал выполнять приказ адмирала Коута. Еще 14 декабря 1943 года находившееся на переходе Коломбо-Читтагонг судно Daisy Moller было торпедировано ПЛ «RO-110», которой командовал К. Эбато. Весь экипаж покинул гибнущее судно, до берега было всего три мили и спасшиеся тешили себя надеждой, что все обойдется, поскольку радист успел передать сигнал бедствия. Но Эбато поднял лодку на поверхность, протаранил спасательные шлюпки, расстрелял из пулемета находившихся в воде и боровшихся за свою жизнь людей. Из 71 человека, покинувшего судно, 55 человек остались лежать лицом вниз в запятнанной кровью воде; остальным удалось добраться до берега после того, как лодка повернула в море на поиск новых жертв.

[Александр Сергеевич Перижняк]

а вот экипаж I-8 а гавани

[Александр Перижняк]

Ладно бог с ним с плагиатом то.
Все же воруют у всех .
Ну если Бушков брал роман Дюма и переписывал его где Д' Артаньян служит кардиналу Ришелье..
Ну может он так видит.
Ведь если по сути то Ришелье предтеча короля солнце. Да ..

Попробуем такую пародию на " Крейсера"



— **Станция Кипарисово!** — громко объявил кто-то из локомотивной бригады по трансляции.

Станция представляла собой небольшой железнодорожный узел с памятником инженеру Кипарисову, тремя путями, разъездом и единственной платформой, на которой село несколько пассажиров. Поезд, проехав до стрелки, остановился, пропуская встречный состав.

— **Спецсостав, литерный!** — важно произнёс какой-то солидный господин, обращаясь к соседям по купе и явно желая показать свою причастность к неким тайнам империи.

Затем локомотив лихо свистнул и бодро потащил за собой разноцветные вагончики: по традиции жёлтые — первого класса, зелёные — второго, синие — третьего.

— **Следующая станция — Седанка.**

Пассажиры, утомлённые долгой дорогой, когда все байки уже были пересказаны, а нетерпение лишь росло, молча глядели в окна. Молодой человек,по фамилии Щербаков,в новенькой униформе с золотыми погонами и шевроном военного корреспондента, важный господин, похожий на чиновника, купец — все безмолвно наблюдали, как маленькие домики, ещё недавно бывшие дачами, постепенно превращались в городские кварталы.

Проехали Седанку.

— **Следующая станция — долгожданный Владивосток!** — бодро объявил голос по трансляции.

Поезд пересёк первую речку и, огибая Амурский залив и бухту Золотой Рог, приблизился к городу. Среди множества больших и малых кораблей особенно выделялся своими размерами и серо-стальной окраской линкор с чёрными полосами и массивными башнями главного калибра.

Щербаков смотрел на него с таким неподдельным любопытством, что со стороны его вполне можно было принять за английского шпиона.

Проводники тем временем обходили купе, рекламируя гостиницы и рестораны:

— «Тихий океан», господа! Ресторан, женский хор...

- «Хуанхэ» — китайская кухня! Рекомендуем!

Едва пассажиры вышли на перрон, их тут же окружили бойкие таксисты.

— Такси, такси! До гостиницы!

Это относилось прежде всего к пассажирам первого класса. Публика попроще направлялась к трамваям и автобусам.

Щербаков прошёл под сводами знаменитого вокзала, облицованного японскими гипсовыми плитами.

На западной стене красовался петербургский герб, на восточной — герб Приморской губернии.

По пути ему встретились какие-то лихие личности, невольно вызывавшие ассоциации с сахалинской каторгой. Он опасливо косился по сторонам, опасаясь за свой кошелёк.

На память пришла книга **«Эмиль и сыщики»**, где главный герой ехал в Берлин с тысячей рейхсмарок.

Как истый провинциал он деньги приколол булавкой к подкладке одежды, но хитрый вор угостил мальчика шоколадом и всё-таки украл их.
Щербаков видел и фильм по мотивам этой истории.
Но я то черт возьми не провинциал ! Я вам не как либо что ! А что либо как !

Однако предполагаемые душегубы и воры вовсе не проявляли к нему интереса. Они спокойно сидели за столиками кафе **«Жёлтый дракон»**, ловко орудуя палочками и поедая горячую лапшу и прочие блюда китайской кухни.

«И не ешь китайскую еду», — вспомнил он наставления родных

— «Японцы готовят так, чтобы было понятно, из чего состоит блюдо, а китайцы — так, чтобы никто не догадался».

Кроме бывших сахалинских каторжан, некоторое беспокойство у него вызывали и многочисленные жители Поднебесной, которых во Владивостоке было необычайно много.

Так, разглядывая город, он вышел на привокзальную площадь, где стояли небольшой паровоз-памятник, памятники генералу Хорвату и Государю Императору, а вокруг шумела пёстрая толпа.

Зазевавшись, молодой человек упустил длинный жёлтый автобус. Пришлось сесть в красный блестящий вагон трамвая четвёртого маршрута: **«Железнодорожный вокзал — улица Сахалинская»**.

Трамвай оказался переполнен. Румяные гимназистки, учащиеся ФЗУ, бесцеремонно задевавшие этих гимназисток, несколько рабочих, пенсионеры и, наконец, морской офицер с погонами мичмана.

Мичман внимательно посмотрел на Щербакова. Щербаков ответил таким же взглядом. На этом всё и закончилось.

А весь вагон тем временем обсуждал последние политические новости.

Главной темой оставалось преследование китайского парохода **«Тайпин»**, шедшего под флагом Гоминьдана, британским эсминцем **«Келли»**. Из города, разумеется, ничего не было видно: вся трагедия разыгралась далеко в океане. До Владивостока доносились лишь глухие выстрелы корабельных орудий — похожие на ворчание огромного зверя, который где-то очень далеко бродит и кого-то пожирает, но пока не представляет опасности. Именно поэтому эти звуки вызывали скорее тревожное волнение, чем настоящий страх.

Трагедия произошла месяц назад, но во Владиво-Ниппо и по всему Приморскому краю газеты до сих пор публиковали фотографии тонущего корабля с тёмным флагом и белой эмблемой, напоминавшей солнце.

[Александр Перижняк]

Трамвайная публика болтала без умолку

— Ах ты, боже мой, лето кончается, а мы всё в городе сидим! Хорошо бы съездить на Шамору!

— Да. Или на Хуанихедзу, а?

— говорили в вагоне, называя местные излюбленные места отдыха, звучавшие довольно экзотично и непривычно для питерского уха.

— Мадемуазель, прошу разрешения на рандеву! Клянусь вести себя достойно, и никаких поползновений!

— Рузвельта убили!

— Америка... Что ж вы хотите.

— А где убили?

— В штате Техас, в этом, как его... в Остине, да.

— А вот нечего было сухой закон вводить! Как это так — чтобы выпить нельзя?!

— Пробовал я ихнее виски — самогон самогоном, ей-богу!

— Кризис у них там... Но всё равно страна богатая и технически очень развитая. Мотоциклы какие они делают — «Индиан», «Харлей»... И машины тоже хороши.

— Наши-то не хуже.

— Вот японцы вручили ноту протеста британскому послу после расстрела парохода «Тайпин» в результате атаки эскадренного миноносца «Келли» (типа «Киплинг»).

— Поздновато они её вручили.

— Лучше поздно, чем никогда.

— А сами-то японцы китайцев ни разу не били? Нанкин вспомните!

— Людей жалко. Там ведь на пароходе женщины были, беженцы.

— Пароход шёл под флагом Гоминьдана и вёз оружие.

— Куда вёз? В Приморскую губернию?

— Жалко, не спорю. Но они такие же азиаты... Вспомните Саровского: наберут китайцы силу — и конец придёт уж миру!

— Тут столкновение интересов Японии и Англии. Они Гонконг хотят, поэтому война будет.

— Японцы ведь со всеми на ножах: с англичанами — за Гонконг, с американцами — за Сеул. «Мармон-Харрингтон» прокладывает в Сеуле троллейбусную линию. Вот как надо делать!

— Янки хитрые, как немцы. Те в Циндао построили для китайцев... Самые лучшие азиаты — это японцы.

— Да как вы можете так говорить?! Вы же воевали с ними!

— Воевал. На крейсере. И на крейсере тонул. Спасли, потом лечили, и вернулся назад. И вот — живой сижу перед вами!

— Японцы вышли из военно-морского договора тридцать пятого года об ограничении тоннажа.

— Да его никто и не соблюдал, ваш договор.

— Он не наш, а немецкий. Немцы предложили.

— И немцы же первые здесь завод построили.

— Правильно. И корабли нам делали. После такой смуты — троцкистско-эсеровского мятежа 1918–1919 годов — нужно было флот и промышленность восстанавливать.

— Государь — молодец! Он умён!

— Мы им ресурсы, а они нам технику. Напрактиковались на этих заказах, чтобы потом себе сделать что получше.

— Вы, однако, не болтайте... Как иноагент.

— Какой я иноагент? Что вы мелете?

— Если начнётся война, то наш флот, знаете ли, тоже...

— А помните, как провожали наших в Артур? Да силища! Внушительное зрелище — линкоры!

— Французский линкор «Дюнкерк». Восемь двенадцатидюймовок. По четыре орудия в башне.

— Ну, если война, то снова подойдут к городу и... прямой наводкой. А в моём возрасте бегать по сопкам уже не то.

— Никто к городу не подойдёт. Когда это было? В девятьсот пятом году! Адмирал Камимура с броненосными крейсерами. Напоминаю, что с японцами у нас мир.

— Вот потому кораблей здесь и нет.

Всем хороша бухта Золотой Рог, но зимой замерзает.

Мичман, украдкой поглядывавший на Щербакова, снисходительно молчал, слушая болтовню штатских обывателей. Он сошёл на остановке со странным названием Соловей-Ключ.

[Lis1980]

Стиль диалогов похож.. ;)

[Александр Перижняк]

Lis1980, так и задумано.
Как правило так и делают теперь многие и романы и кино .
Берут героев или текст и переделывают.
пародия на Пикуля.
Но что интересно издавали же и читали .
Тот же реквием каравану семнадцать..
Или крейсера..
На безрыбье ..
А у буржуев в то время Тирпицу посвятили целую монографию..

[Александр Перижняк]

Адмирал Рейценштейн, которого побаивалась вся Сибирская флотилия,обладал язвительным нравом. Он почти никогда не повышал голоса, но ругался тихо, спокойно и так внушительно, что от его слов становилось не по себе.

— Если вы, господин капитан второго ранга, не можете занять своих нижних чинов работой, — медленно произнёс адмирал, — то это весьма прискорбно. Они у вас какие-то слишком радостные. Запомните: матрос должен быть постоянно занят. Свободный матрос — источник беспорядка.

Он сделал короткую паузу и, прищурившись, спросил:

— А где ваш сослуживец, капитан-лейтенант Бем? Тот самый, который вместе с мичманом Курселем носился по рейду на катере и палил из автомата до тех пор, пока не кончились патроны? Насколько мне известно, после этого он ещё ухитрился утопить тот самый автомат. Редкое, должен признать, сочетание боевого усердия и удивительной небрежности.

— Ваше превосходительство, — начал Панафидин, набрав побольше воздуха, чтобы выдать длинную тираду.

Но адмирал — седой, с лысиной и чёрными орлами на золотых погонах — досадливо махнул рукой. Он уже наслушался и наговорился.

— Садитесь, мичман. Вы пишете рапорт о переводе с крейсера «Адмирал Небогатов» на крейсер ПВО «Рюрик», — начал он скрипучим голосом. — Причина?

— Ваше превосходительство, мой прадед служил на корабле, носившем то же имя... — произнёс мичман, чувствуя себя маленьким и глупым.

— Лирика, мичман, лирика. На «Рюрике» служит ваш родственник — весьма понятно, что к чему. Но по судовому расписанию на новейшем крейсере должно быть пять штурманских специалистов. Понимаю вас совершенно по-человечески, — неожиданно сказал адмирал. — «Рюрик» постоянно в походах, а ваш «Рожественский» больше стоит у причальной стенки или на бочке запасного рейда. Но учтите, что крейсера ПВО, которые придумали англичане, — не к ночи будь помянуты, — штука нерадостная. Сами британцы называют головной корабль типа «Беллона» «беззубым ужасом».

«Не подпишет», — подумал Панафидин.

«Ну и ладно».

За время военной службы в нём выработался своеобразный житейский фатализм.

«Рюрик» и вправду гораздо чаще выходил в море вместе с однотипной «Россией». Головной корабль серии, построенной в 1936 году, к 1944-му уже считался устаревшим.

— Так что же... Англичане — морская нация и законодатели мод во всём, что касается моря. А в кораблестроении — особенно, — неторопливо говорил старший офицер «Рюрика» Холодовский, благоволивший к Панафидину.

Они стояли возле третьей башни главного калибра. Непривычно было видеть такие высокие барбеты и длинные стволы орудий, поднятые на фантастический угол возвышения. На башне как раз проверяли гидравлику.

— И раз англичане построили такие корабли, значит, они им зачем-то нужны.

— А эскадренный бой? — спросил Панафидин.

— По сути, он уходит в прошлое. С появлением самолётов ни один корабль уже не может считать себя полностью защищённым. Другое дело — калибр. Хорошо ещё, что здесь стоят стандартные для крейсеров 150-миллиметровые орудия. У англичан — всего 130-миллиметровые. Ими даже от эсминца толком не отобьёшься. Пока развернут башни, пока подадут наверх новые снаряды... Кранцы первых выстрелов очень быстро пустеют.

— Если война с английским флотом неизбежна...

— Не горячитесь. Весь их главный флот стоит в Скапа-Флоу. А что здесь? В Вэйхайвэе и на базе «Чайна» в Гонконге? Подводные лодки да эсминцы. Хотя бы тот же «Келли», который потопил «Тайпин». Да согласитесь, не очень большая победа — расстрелять безоружный пароход из артиллерии, а потом добить его торпедой.

— Эх, вмешаться бы...

— Ну да, и вызвать международный инцидент. У Англии хороший флот. Другое дело, что союзники могут выставить против него больше кораблей.

— Значит, флот, по сути дела...

— Ну почему же? Всё течёт, всё меняется — и в привычном нам смысле тоже. После Ютландии никто не хочет рисковать линейным кораблём стоимостью в несколько миллионов золотом. Даже если его не потопят, он всё равно выбывает из действующего флота на долгие месяцы дорогостоящего ремонта. А для начальства, для всех этих адмиралов, порой лучше, чтобы корабль просто списали и он закончил свои дни на разделочной верфи. Вот так: лучше разобрать на металл, чем потерять в бою.

— Ну а люди?

— А что люди? Люди тоже казённое имущество. Англичанам на людей наплевать. Условия обитания у них собачьи. На лёгких крейсерах, например, постоянных коек нет — только подвесные. Представьте себе, как во время шторма мотает такую подвесную койку. На линкорах уже получше. Немцы комфорт любят, но их дизели создают при движении сильный шум и вибрацию, хотя и обеспечивают огромную автономность плавания. Поэтому впоследствии в Кригсмарине перешли на традиционные турбины.

— И авианосцы...

[Александр Перижняк]

— Англичане первыми начали строить их в большом количестве. Немцы опомнились позже и спустили на воду сначала «Граф Цеппелин», потом ещё несколько, но у англичан авианосцев всё равно оказалось больше: линейных, эскортных... Зато немцы компенсируют это большим количеством подводных лодок и тем, что англичане называют «волчьими стаями». Авианосец, линейный корабль, тяжёлый крейсер, лёгкие крейсера, эсминцы, подводные лодки — такую эскадру потопить или даже серьёзно повредить чрезвычайно трудно.

— Ну и, конечно же, союзники...

— Кроме Кригсмарине, Реджиа Марина, Марина Национале — ещё и наш Императорский флот.

— Так у нас тоже есть авианосцы?

— Пока немного. Фактически один «Ослябя», да и тот...

[Александр Перижняк]

Полтавская 21 губернское жандармское управление.

— Щербаков прибыл для прохождения службы.

— Ждите.

— У него начальник отдела, — сказал порученец.

Начальник отдела, секунд-майор Тимашевский и полковник Заварзин уже находились в кабинете.

Полковник усмехнулся.

— Чихнёт интеллигенция, а вам уже потрясение основ мерещится.

— Так ведь гнилая интеллигенция, Борис Альбертович. Собираются на квартире бывшего учителя гимназии Беляева, который активно выступает против переименования местной топонимики в исконно русские названия. Не нравится им, видите ли, бухта Лазурная. Милее их сердцу Шамора!

— Шамора... Да весь город так говорит.

— Немцы ведь не переименовали Циндао в какой-нибудь Германгерингбург или Фюрерштадт.

— Болтают или что-то печатают?

— Да нет, просто болтают.

— Если считаете нужным — прихлопните. Кто же вам не даёт? Большого дела из этого делать не стоит. А кто там, кроме Беляева?

— Актрисы из Малого театра... этого еврея...

— Не доказано, что он еврей.

— Раз к нам выслали — значит, еврей!

— Тут же недалеко этот РКП... — презрительно скривил губы секунд-майор Тимашевский. — Говорят, в Перми сгорел такой театрик к чёртовой матери. Все выходы были забиты. По головам лезли. Кто не сгорел — тот задохнулся от дыма. Из окон прыгали, с крыши прыгали... Прямо как у нас.

— У кого ключи от запасного выхода?!

— У дяди Миши!

— А где дядя Миша?

— Дома, на больничном.

— Ломай двери!

— Первая пожарная машина приехала в двадцать один час тридцать пять минут — уже после скорой помощи. У них, говорят, так заведено, — продолжал рассказывать секунд-майор.

— Про пожар-то к чему? — спросил полковник.

— Думают, что это был поджог. Подожгли, а все эти...

[Александр Перижняк]

Полтавская 21 губернское жандармское управление

— Щербаков прибыл для прохождения службы.

— Пусть подождёт, — не поднимая глаз от бумаг, бросил порученцу начальник отдела.

В просторном кабинете уже собрались трое: начальник отдела, секунд-майор Тимашевский и полковник Заварзин. В воздухе висел сизый табачный дым, а за открытым окном лениво шумел летний город.

Полковник, выслушав доклад, насмешливо усмехнулся.

— Стоит интеллигенции чихнуть, как вам уже мерещится покушение на государственные устои.

Тимашевский слегка подался вперёд.

— Интеллигенция-то гнилая, Борис Альбертович. Собираются на квартире бывшего учителя гимназии Беляева. Он открыто возмущается тем, что местную топонимику переименовывают в исконно русские названия. Видите ли, не нравится им бухта Лазурная. Им Шамора милее.

Полковник откинулся на спинку кресла.

— Шамора... Да так весь город говорит.

— Вот именно. И ещё рассуждают: мол, немцы не стали переименовывать Циндао ни в Германгерингбург, ни в какой-нибудь Фюрерштадт.

— Они только языком чешут или ещё что-нибудь печатают?

— Пока только болтают.

Заварзин равнодушно пожал плечами.

— Если увидите в этом опасность — принимайте меры. Кто вам мешает? Только большого дела из пустой болтовни делать не стоит. Кто ещё у Беляева собирается?

— Актрисы из Малого театра... Этот режиссёр...

— Тот самый еврей?

— Не доказано.

— Раз к нам сослали, значит, основания были, — сухо отрезал Тимашевский.

Он презрительно скривил губы и, словно вспомнив что-то, неожиданно сменил тему:

— Тут неподалёку такой же театр... Говорят, в Перми похожий сгорел к чёртовой матери. Все запасные выходы оказались заперты. Люди карабкались друг другу на головы, рвались к дверям. Кто не погиб в огне, тот задохнулся в дыму. Из окон прыгали, с крыши прыгали...

Он помолчал.

— Почти как у нас...

В памяти будто всплыл чей-то отчаянный крик:

— У кого ключи от запасного выхода?!

— У дяди Миши!

— Где дядя Миша?!

— На больничном!

— Тогда ломайте двери!

Тимашевский мрачно усмехнулся.

— Первая пожарная машина, говорят, приехала только в двадцать один тридцать пять. Уже после скорой помощи. У них, видите ли, такой порядок.

Полковник медленно поднял взгляд.

— К чему вы всё это рассказываете?

— Поговаривают, что это был поджог. Кто-то специально устроил пожар... А все эти...

Такой вариант звучит более кинематографично и напоминает прозу исторических романов с плавными переходами между репликами и авторским повествованием.

[Александр Перижняк]

Посему адмирал Реценштейн уже смотрел мимо мичмана Панафидина .
Разрешите идти ваше превосходительство?
Идите отрывисто сказал Реценштейн.
Что ему этот мичман со своим переводом .

Здесь начинается геополитика.. немцы японцы скоро сцепятся с Британией .
Значит опять война.
Если для офицеров война это карьера то для стариков адмиралов которые карьеру уже сделали война это заботы.
И борьба за власть. А вся власть сейчас у стариков адмиралов.
Стариков разбойников


После беседы с адмиралом Панафидин направил свои стопы в район, известный среди владивостокцев как Гнилой угол. Так называли кварталы между набережной и Светланской улицей — царство дешёвых трактиров, питейных заведений, домов терпимости, китайских обжорок и знаменитого «Дурацкого театра Шнеерсона», как было крупными буквами выведено на вывеске.

Именно здесь служила Мельпомене пассия мичмана — Светлана Макаровна Камалдинова, высокая, статная, полногрудая брюнетка с необыкновенно выразительными глазами. Их связь продолжалась уже почти год. Обе стороны получали именно то, чего искали: мичман — страстную, изобретательную и весёлую подругу, Светлана Макаровна — молодого, неутомимого любовника, рядом с которым забывались годы.

Света, для близких друзей — Светик или Светусик, достигла возраста, которого многие женщины опасаются. Сорок пять лет казались ей роковой чертой, после которой молодость уже невозможно удержать, и потому она стремилась жить полной жизнью, словно наверстывая всё упущенное.

— Светка, да ты похорошела! — с нескрываемой завистью говорила ей лучшая подруга Ирина Степановна Маркусова.

Ира была давней приятельницей ещё по Петербургу. Когда-то они вместе пели в церковном хоре, где юные хористки умудрялись прятать в склепах полубутылку водки, чтобы затем с хмельным умилением выводить заупокойные песнопения. В отличие от счастливицы Светланы, Ирина удачей в личной жизни похвастаться не могла. Она славилась тяжёлым характером, язвительностью и привычкой завидовать чужому счастью.

Во время своих «весёлых вечеров», когда обе актрисы отправлялись покорять публику, Светлана неизменно говорила:

— Сегодня наш вечер, крошка! На том же месте, в тот же час.

Этим местом была улица Фокина с её многочисленными ресторанами, где после службы любили кутить приказчики, конторщики и мелкие банковские служащие.

Была у них и третья подруга — Татьяна Александровна Рудня. За ней настойчиво ухаживал местный купец Игнатьев, осыпавший её дорогими подарками.

— Таньке её пузырь кольцо подарил, — вздохнула Ирина, тяжело опускаясь на стул в гримёрке Светланы Макаровны и грустно шмыгая носом.

Однако разговор прервал появившийся в дверях гримёр.

— Света! — начал он с порога.

— Хуета! — мгновенно парировала Светлана Макаровна. — Не фамильярничай.

— Хорошо, Светлана Макаровна. Нужно починить то зелёное платье.

— Сколько?

— Двадцать пять рублей.

— Боже мой... Он что, собирается обшивать его золотом? Золотой парчой? Ладно, держи.

Она с притворным вздохом отсчитала деньги.

Когда гримёр ушёл, Ирина снова наклонилась к подруге.

— Света, Таньке её пузырь предложение сделал!

Светлана Макаровна задумчиво открыла коробку конфет, одну взяла себе, вторую протянула Ирине.

— Света... А может, нам зубы вставить?

— Золотые? — усмехнулась Светлана.

И, помолчав, ободряюще похлопала подругу по руке.

— Ничего, Иришка. Будет и на твоей улице праздник. Сегодня наш вечер, крошка! На том же месте, в тот же час.

[Александр Перижняк]

Редактирую с помощью ИИ..

[Александр Перижняк]

Панафидин вошёл в «Дурацкий театр Кабзина» через потайной вход для актёров на Мукомольной улице — той самой, где находился старейший в Приморском крае хлебозавод. Эту дверь, разумеется, показала ему Светусик.

Дверь выводила прямо в огромное закулисное помещение. Здесь пахло пылью, старыми декорациями, краской и гримом. Из глубины сцены доносился голос солиста Шкуроадского:

— *Как ты ни крути, ни верти,
А ты одарённая баба!
Дожил я до седин
И встретил женщину номер один на свете.
Как маяк среди льдин
Мне светит женщина...*

Но песня оборвалась так внезапно, словно певцу заткнули рот. Послышался тяжёлый топот казённых башмаков, громкие команды, резкие голоса и пронзительные трели свистков.

Этот шум мгновенно напомнил Панафидину аврал на крейсере.

«Адмирал Небогатов» карабкался по гребню огромной волны. В боевой рубке спокойно стояли командир, капитан первого ранга Стемман, и его старший офицер Ворожейкин. Из-за яростного шторма рулевой, не мигая, смотрел на картуш компаса. По палубе гуляли тонны мутной, злой воды. Весь экипаж нёс вахту по боевому расписанию: расчёты сидели даже в башнях главного и вспомогательного калибра. Лишь места зенитчиков пустовали — в такой шторм самолётов ждать не приходилось.

Крейсер вместе с эсминцем «Выносливый» оказался в самом сердце тайфуна. Рядом уверенно держались два японских эсминца — «Акацуки» и «Юкидзуки». Их характерные силуэты, заваленная назад первая дымовая труба, необычные очертания башен главного калибра неизменно вызывали интерес русских моряков. Бывшие враги, а теперь союзники, переносили шторм с поразительным спокойствием.

Сам Панафидин тогда вцепился побелевшими пальцами в высокую спинку командирского кресла.

Но командир — *Primus post Deum*, первый после Бога, — был совершенно невозмутим. Он спокойно смотрел на экран Кента — большой вращающийся круглый диск перед окнами рубки. Старший офицер чётко дублировал его команды.

Крен становился всё больше. Со штурманского стола дождём сыпались